Интернет-проект «Экскурс в историю». 22 июня. Ровно в 4 утра…

Интернет-проект «Экскурс в историю». 22 июня. Ровно в 4 утра…

В День памяти и скорби вспоминаем о страшных событиях нашей страны, коснувшихся всех граждан СССР. О том, как встретили страшное извести в Воронеже рассказывает Татьяна Николаевна Русанова. Публикуем выдержки из монографии «Одна на всех война», составленной из мемуаров представителей нескольких поколей известной в Воронеже медицинской Династии – семьи Русановых. В числе авторов глава семьи – Андрей Гаврилович Русанов, два его сына – Александр Андреевич и Георгий Андреевич, две дочери – Анна Андреевна и Татьяна Андреевна, племянник – Илья Сергеевич, внучка – Татьяна Николаевна. Описана война, увиденная глазами трех поколений одной семьи: тех, кто сражался на фронте, находился в тылу, в эвакуации и, наконец, глазами ребёнка. Которому вместо безоблачного детства достались бомбежки, голод, холод и страх.

«Дедушка (Андрей Гаврилович Русанов) в ночь на 22 июня увидел сон: как будто он встретил знакомого и тот ему сказал, что началась война. На даче не было не , что радио или газет, не было даже электричества. Информации никакой. Сон так встревожил дедушку, что он в понедельник поехал в город. Едва выйдя из вагона, встретил знакомого из сна, и тот сказал, что уже идёт война. Дедушка вынужден был остаться в городе, срочно экзаменовать студентов пятого и четвёртого курса, чтобы отправлять их на фронт врачами. Кроме того, во вновь организованных госпиталях он занимал должность профессора-консультанта. Из Областной больницы, где он постоянно работал, многие врачи ушли на фронт. И дедушка – профессор – вынужден был исполнять обязанности палатного ординатора. Он не имел свободной минуты, не могу до нас добраться, хотя очень тревожился. А мы какое-то время продолжали жить в неведении.

В город мы въезжали в полной темноте. Фонари не горели. Окна домов не светились. Странно и тревожно белели на стёклах косые кресты. Редкие встречные машины странно светились синими фарами. Братья с важностью говорили незнакомое слово «маскировка».

В нашем доме окон было много. Поэтому мы собрались в одной комнате, завесив её окна одеялами. С утра уже пришлось заняться этой маскировкой как следует. Принесли рулоны плотной чёрной бумаги, отрезали ножницами большие листы. При этом иногда нам доставалось делать длинные узкие ленты, из которых можно было сделать змею и всех пугать. К бумаге сверху и снизу прибили рейки и укрепили на окнах так, чтобы днём можно было закатывать эти бумажные шторы вверх. На ночь опускали. Это называлось затемнение. Бумага часто рвалась. А за малейший лучик света специальные патрули спрашивали очень жёстко. Появились на наших окнах наклеенные крест-накрест полоски белой бумаги. Считалось, что они предохраняют стёкла от взрывной волны. Считалось, как показало дальнейшее, совершенно напрасно. Разбивались эти стёкла вполне свободно. Разве что осколки далеко не летели.

Чем была для нас, детей, поначалу война? Как они кощунственно звучит – нам было интересно. При скудости впечатлений столько сразу нового! По проспекту Революции проходила военная техника, войска. Особенно восхищали нас кавалеристы. Но и пехотинцы, маршировавшие под бодрые песни, тоже были хороши. Ритмично утрамбовывая землю странными ребристыми ногами в серых от пыли ботинках и обмотках, они шли по проспекту и пели уверенно, громко и стройно. Пели про трёх танкистов, почему-то всегда через «е» – «Екипаж машины боевой».

Солнце сияло и ломалось на гранях синеватых штыков. Отряд напоминал мне большого ежа. Вооружены все были винтовками-трёхлинейками. Шли с полной вкладкой, в касках или пилотках, со скатками шинелей через плечо. Зелёные длинные гимнастёрки, брюки галифе. А далее обмотки. Сапог на всех не хватало. И от грубых ботинок до колен ноги обматывали спирально широкой зелёной лентой. Это было страшно неудобно: «Получи сапоги – сорок раз вокруг ноги!» – невесело шутили солдаты. В этих обмотках ноги были похожи на слоновьи. Или на гофрированные трубки тогдашних противогазов.

Противогазы – это было ещё одно развлечение. Их выдали всем и детям тоже. Мы сперва их из рук не выпускали, примеряли, носили в специальной сумочке. Потом как-то остыли. Взрослые должны были всегда иметь при себе противогазы. Но очень скоро стали оставлять их дома, нося только противогазную сумку через плечо и складывая в неё разные нужные вещи. Если патруль останавливал и проверял сумку, следовали неприятности.

Начались учебные воздушные и газовые тревоги. Вдруг раздавалась громкие гудки со всех заводов. По радио «особым голосом» диктор повторял несколько раз: «Внимание, внимание! Граждане! Воздушная тревога! Всем в укрытие!». Люди досадовали. Приходилось бросать все дела, прерывать путь, спускаться в газовое убежище или бомбоубежище сидеть там без всякого смысла. Уклонявшихся ловили патрули и силой загоняли в убежища. Ходили мы. Сначала с интересом, потом томились. Бабушка развлекала нас, читая наизусть стихи. Чаще всего любимого своего Лермонтова.

Дома мы играли в тревогу: «Я буду Тлевога, – предлагала сестра Наташа, – буду сидеть за печкой и выть. А ты бели куклы и тляпки и беги в Газище!». Так, объединяя два слова, называли мы убежище. Мне «Тревога» представлялась живым существом – огромной птицей, похожей на целлулоидного попугая, но коричневой. То ли просто образ, то ли услышанное по радио что-то о «коричневой чуме». Не знаю.

Радио ведь тогда не выключали, и чёрная тарелка настойчивая внушала отвращение к фашистам. А ещё часто звучала песня: «Вставай страна огромная!». При первых же звуках у меня по спине бежали мурашки. Бабушка сказала, что это песня на старинную мелодию и как-то напела даже: «Летают сны-мучители над грешными людьми. И Ангелы-Хранители беседуют с детьми…».

Взрослых наших мы почти не видели. Возвращаясь с работы, они сразу засыпали и вскоре снова уходили. Эшелоны с ранеными пребывали непрерывно.

Вестей с фронта, где находились теперь все мужчины нашей семьи, не было».

Воронеж. Никитинская площадь. Вторая половина сороковых годов. 
Фото из альбома Суходольского

Интернет-проект «Экскурс в историю»